Abstract
В статье анализируются этнокультурные образы в прозе современных писателей, взросление которых происходило в центрально-азиатских республиках (Кыргызстан, Узбекистан, Казахстан) на рубеже XX–XXI вв. Обосновывается целесообразность использования термина ‘евразийский’ и / или ‘русскофонный’ по отношению к писателям, которых ранее исследователи определяли термином ‘русскоязычный’, имея в виду билингвальных авторов, выбравших языком творчества русский язык, но этнически не являющихся русскими. Синтез русской языковой системы и нерусской системы образов обусловил существование особой литературы, которую однозначно не соотносят ни с русской литературой, ни с иной национальной литературой. Это особый пласт литературы, создаваемый творческими личностями с не единичной, полихромной картиной мира и нередко с не единичной этнической идентичностью. Материалом послужили произведения Сухбата Афлатуни, Вадима Муратханова, Санджара Янышева, Шевкета Кешфидинова, Александра Грищенко, Ильи Одегова, созданные на русском языке, но отражающие нерусскую систему образов. Показано, что в отличие от предшествующего поколения советских, этнически нерусских, но русскоязычных авторов, прозаическим произведениям этих писателей характерна интровертная поэтика образности. Отмечено их обостренное чувство самоидентификации и саморефлексии, детерминированное социальными и политическими переменами, связанными с процессом распада СССР и неизменно сопутствующими экзистенциальными потребностями. Анализу подверглись этнокультурные образы повседневности: ритуально-обрядовая жизнь (обрезание), элементы т. н. симпатической магии, вера в метаморфизм (превращение), артефакты, несущие метафизическую нагрузку (оберег, амулет), пространство — базар и музей, артефакт гастрономии (хлеб — лепешка). Отмечена схожесть антропологических тенденций и экзистенциальных проблем, воплощенных в художественной образности прозаических произведений названных выше авторов. Выявлено, что поэтика этнокультурных образов, созданных вышеназванными писателями, отражает наделенную экзистенциальными функциями мифологию повседневности — без осмысления и описания которой невозможен процесс формирования новой исторической памяти.